?

Log in

Previous Entry | Next Entry

Холодный воздух освежил её, и в ней медленно зарождалось неясное решение. Смутное, но что-то обещавшее, оно развивалось туго, и женщина, желая ускорить рост его, настойчиво спрашивала себя: «Как быть? Если прямо, на совесть…»
М. Горький, «Мать».

Варина азбука.


- Ты, Коленька, грамоте учись. Лучше бы тебя мамка учила, но тут и тётка сгодится, раз приехала. Ты дядю Степана не помнишь, конечно? Шурин мой был. Он сейчас далеко, в Сибири, если не помер ещё. Он книжки страстно любил. Я сначала думала, не буду тебя учить, чтобы и тебя грамота до каторги не довела, только ты человеком должен вырасти, Коля, а от сумы да от тюрьмы ни одному человеку путь не заказан.
Я названия-то букв позабыла, а сами буквы помню. Гляди. Это вот арест, первая буква. Арестовали меня, когда я грамоте училась, и с этого, как с первой буквочки, всё и началось… Это вот – бедность. Её ты знаешь, её мы все с детства узнали. Дальше – Ваня, глаза добрые. Жалеть людей надо, сильно жалеть. Тогда сердце не зачерствеет, болеть будет, мучиться, но только так люди живут, прочие-то звери. Вот так рисуется буква горе, и Гриша, это дядька твой. Замучили его злые люди, помирать послали. Много хороших людей замучили, потому очень нужна следующая буква – думать…

Азбука, арест.
В маленькой комнате профсоюза на лавках сидели рабочие. Студенты теснились у дверей, огромная фигура студента Ивана маячила в дверном проёме. Иван был из крестьян и этим нравился Варваре. Он тоже умел говорить просто, и в голосе его была доброта.
- Первая буква – азъ, - гудел его голос. Рабочие бабы лущили семечки и сплёвывали шелуху на пол. Рядом с Варварой сидела её младшая сестра Машенька, которая уже давно выучилась грамоте, ещё в детстве, в деревне, и Варе было неловко рядом с ней, и хотелось смеяться, чтобы этой неловкости не чувствовать. Буквы, которые она рисовала на листке, выходили кривые и некрасивые, такие же неуверенные, как сама Варвара.
- А что за буква, когда две половинки бараночек друг на друге стоят?
- Земля, - спокойно отвечает Иван. – Какие слова на эту букву вы знаете?
 - Завод, - после паузы загомонили рабочие. Иван улыбнулся. – Да, завод! Давайте ещё раз повторим с начала…

Варя так увлеклась буквами, что не сразу заметила солдатика, заглянувшего в комнату.
– Мне нужна Варвара Иванова. – Она удивлённо подняла голову. – Про мужа твоего хочу поговорить.
Варю обожгла печаль. Гриша, муж, погиб в Манчжурии месяц назад, и на миг позабывшая о своём сиротстве, увлечённая грамотой, она теперь разом ощутила, как тупая тяжесть навалилась на её грудь. «Сослуживец, наверное, Гришенькин», - подумала она, выходя. «Чаем надо напоить», – думала безразлично, отуплённая глухой тоской. На пути к общежитию солдатик вдруг остановился, так, что Варя чуть не налетела на него.
– Вы арестованы, – железно сказал он.

Бедность.
Посылаю тебе, маманя, пять рублей. Надеюсь, помогут батьку вылечить. Большего, мама, не жди, уморила твою Варю работа, чахотка меня ломает. Я перебьюсь как-то, а ты теперь на Машу надейся. Я Богу молюсь, чтобы всех нас не оставил, но шибко болит мне, мама, и за себя, и за вас, и за весь народ горемычный. С тех пор, как я грамоте выучилась и думать начала, очень мне тошно живётся. Только на Машиных деток надеюсь, им и тебе всё посылаю, что есть, со мной кончено, но они пусть их грязи нашей и темноты выберутся. Приеду, может, перед концом-то. Ты их, маманя, в школу сведи, надо это, в это я теперь крепко уверила. Обнимаю тебя, бедную мою, молюсь за отца, а как думаю о вас, мне как будто в душу гвозди вколачивают. Будут ещё деньги, пошлю. Варя.

Ваня.
Идя в госпиталь, Варвара спрашивала себя, что такого в этом человеке, что заставляет к нему идти. Рабочий Ваня Ватников или террорист с фамилией, которую она не запомнила, – он поразил её незнакомым ей до сих пор чувством любящей жалости. Ей казалось, что так, как она, чувствовали себя люди, когда Христос впервые пожалел их, только с тех пор прошло много времени, и люди забыли, как испытывать эту доброту. Варя вспоминала снова и снова, как на Яблочный Спас Ваня говорил, странно и незнакомо, о счастье и совести богатых, и рассказал, что учился в университете в Минске. «Каждый червячок немного свободы ищет», – засыпая после праздника Спаса, она снова и снова повторяла про себя эти Ванины слова. Она хотела тогда разговаривать ещё, то, что Ваня говорил, наполняло её какой-то спокойной радостью, которая ей до сих пор была незнакома, но оказалось, что Ваню арестовали, как и Соню, и Варвара отнесла им сахарные баранки, которые хотела послать племянникам в деревню. Потом их судили, и Соня улыбалась, как всегда улыбалась, когда с ней спорили, а Ваня говорил страстно, но о чём-то непонятном, тёмном и страшном, и Варвара с другими бабами и мужиками слушала под дверью суда его речь, как будто в лодчонке по Волге ночью плыла.
И Соню, и Ваню сослали на каторгу, но вот они оба вернулись, и, поговорив с Соней обо всём через окно её камеры, Варвара поспешила в госпиталь. Её гнало желание рассказать Ване боль рабочего люда, которая крепко жгла её, а в Соне находила лишь железные отзывы силы, как будто на заводе опускается пресс. Варю гнало желание увидеть снова ту жалость участия, которая светлым лучом осветила её подвальную жизнь.
К Ване её пускать не хотели, но увидев, что его привезли с операции, Варвара проскользнула в палату. Ваня был бледен страшной бледностью полумёртвых, говорить ему было тяжело, Варе стало жалко его, и она подумала разом обо всех ссыльных и воюющих, которые теряют за дни здоровье и молодость, которые другие хранят годами. «Страдает много наш человек», - подумала она.
- Здравствуй, Ваня. – И смутилась. – Или как называть-то тебя?
- Да что там, как по сердцу, так и зови. – Он внимательно смотрел на Варю, как будто искал в её лице и словах что-то важное, и прошептал: - Мне Евдокия рассказала, что у вас плохо, тяжело…
- Да! – Горячо воскликнула Варя. – Все между собой переругались… - Она стала рассказывать о жизни на заводах, и сказала вдруг с глубоким чувством:
– А хуже всего, что за людей нас не считают. Суют рубль в руку, а смотрят, как будто скотина перед ними какая…
– И не будут считать, – горько шепнул Ваня.
- Ты мне скажи, – Варя задавала вопрос серьёзно, как ребёнок, – нас Соня на кровь зовёт, что же, ты тоже убивец? – И жадно искала в глазах подтверждение когда-то поразившей её доброты. – Я в камере это читала, что душу погубить за других… Только я не поняла это. Думала, но не пойму.
– Этот путь не для тебя, – Ваня коснулся её руки, – террор – это страшная вещь, это не твоё.
Варя хотела задать ещё вопросов, но врачи пришли забрать Ваню на операцию снова.
– Нельзя терпеть, – обернувшись, вдруг прошептал он. А Варя осталась в палате ждать результатов операции и повторяла про себя всё, что услышала. «Нельзя терпеть», – прошептала она, примеряя на сердце важность этих слов. Она не знала, что на соседней кровати в палате лежал агент охранного отделения, записавший весь разговор их, не знала, что жандармы больше никого к Ване не пустят, ни одна мышь не сможет проскочить в его палату. Она будет терпеливо ждать в странной компании жандармов и шпиков, потом услышит от доктора, что после второй операции больной обречён, и жить ему осталось считанные минуты. Узнав об этом, Варвара решила проводить Ваню в последний путь, чтобы он не умирал один, окружённый своими мучителями. Человек не должен, как зверь, один помирать.
К Ване не допускали, но из коридора она увидела, как доктор склонился над ним и что-то сказал, как Ваня встал, расправил плечи и вышел к жандармам. «Я готов, господа!» – он сказал это решительно и звонко. Окружённый двойным кольцом жандармов, он прошёл по Невскому, а Варвара провожала его, чувствуя в себе какой-то новый ей общечеловеческий смысл сопереживания. Не осознавая этого, она хотела отплатить Ване за то, что он разделил с ней и с другими страдание простых людей, хотя мог выбрать другую долю, и поэтому она плакала, не понимая до конца о чём, и шла за солдатами, не замечая их. Вот странный эскорт дошёл до охранного отделения, и Ваню увели внутрь. Варвара слышала, как ему искали исповедника, отца Гапона, и успела обрадоваться, что Ваня перед смертью вспомнил о Боге.
– Пустите меня хоть проститься с ним, хоть взглянуть! В последнюю минуту не даёте проводить человека, есть ли сердце у вас?! – Тоскливо выла она под дверьми охранного отделения. Жандармы удивлённо смотрели на неё, но не впускали.
– Дайте хоть увидеть в последний раз, помирает же человек! – Варя остро чувствовала, как глупо зависят одни люди от других, и не могла поверить, что её, как собаку, так и оставят перед крыльцом.
– Умер он. Отпевают. – Сказал вышедший из комнаты офицер. Варя отшатнулась и медленно пошла в Казанский собор.
Она не знала, о чём ей молиться. Думая о Ване, она неизбежно начинала думать о том, как не по-людски всё случилось. Её мучило какое-то новое чувство, которое она не могла объяснить себе… Ища помощи в пока неясной ей новой беде, она вышла из собора и встретила Лизу.

Горе, Гриша.
– Маша, читай ещё раз, там, где про войну говорят, про Гришеньку моего пишут ли? – Варвара просительно и робко заглядывала в лицо державшей газету сестре.
– Нет, только про генерала какого-то…
– Да кому Гришка твой нужен, писать про него, он ведь простой человек, – говорил кто-то из рабочих.
Это повторялось снова и снова, с каждой новой газетой. Вариного мужа Гришу забрали на фронт, и писем от него не приходило уже полтора месяца. Один раз Варя попросила Машу написать мужу несколько строк, но в глубине души не верила, что в далёкую Манчжурию дойдут письма.
Как-то вечером в комнатке под керосиновой лампой собрались всей семьёй, на чай зашёл и отец Георгий. В дверь постучали и вручили для Варвары два письма. На первом конверте Варя увидела подпись – от Григория Иванова – и тут же с замиранием сердца протянула письмо отцу Гапону:
– Прочитай мне, батюшка!
– Милая Варенька, – начал поп, и Варя невольно заулыбалась. Гриша писал о том, что воюет он тяжело, спрашивал, хватает ли денег, спрашивал про Степана. Он не знал, что его брата сослали на вечную каторгу, и у Вари грустно заныло сердце.
– Спасибо, отец! – Варя улыбалась.
– Есть и второе, – заметила Маша.
– Читай, – кивнула Варвара.
– Спешу сообщить вам, что ваш муж Григорий… – Письмо написала медсестра полевого госпиталя. Попал в плен… Перенёс уже три операции… Ампутировали руку… – Это что же? – Отрезали, значит… «Я не хотела вам писать, но он настоял… Дорогу до Петербурга он не переживёт…»
Маша закончила читать, и все в комнате тяжело замолчали. Наконец отец Гапон громко сказал:
– Надо тебе за ним ехать!
Варя испугалась:
– В Манчжурию? Да куда ж я поеду…
– Он тебе без руки не нужен? – спросила Настя.
- Ты что! – Варя заплакала. – Муж ведь!.. Я работать буду, проживём… Только б вернулся…
– Мы тебе денег соберём на билет все вместе, – Василий, муж сестры, твёрдо положил ладонь на стол, придавая веса озвученному решению.
– Спасибо, родные… – прошептала Варя. Собрали 25 рублей.
– Солдатикам привезёшь, купишь, что надо им, – говорила Маша.
– Я завтра туда еду, – сказал отец Георгий. – Вместе, значит, отправимся. А сейчас спать.
Варя не спала. Она представляла себе дальнюю дорогу и мужа на койке в госпитале, и думала, как же это он, такой молодой ещё и сильный, остался вдруг безруким калекой.
С утра все волновались. Отец Георгий дал Варе билет, и она беспокойно ходила вокруг вокзала, с ней беспокоились и ходили все домочадцы. На вокзал прибыли новобранцы, их провожали красивые нарядные женщины. Под весёлые звуки марша в дыму прибывал поезд. Варвара стала прощаться и обнимать всех.
– Тётка Варя, мы бы с тобой поехали! – Закричали беспризорницы.
– Да вы уж лучше тут подмогните, слышали, сегодня на завод сам государь император пожалует! – Улыбнулась Варя. Она волновалась и чему-то заранее радовалась. Она не заметила, кто передал письмо, наверное, его только-только привезли с поездом, а может, разносчик случайно увидел её в толпе. Сердце тревожно замерло. Читать письмо Варя не хотела. Кто-то из стоящих рядом рабочих баб вскрыл конверт. Варвара взглянула на бумагу и почувствовала холод. Это было официальное извещение о том, что Иванов Григорий Михайлович скончался в госпитале от полученных в бою ранений. Варя пошатнулась. Все говорили ей что-то, но она не слышала. Огромное чувство сиротства затопило её. Зачем живу? – подумала Варвара и, услышав гудок к работе, медленно пошла на завод.

Думать.
После Ваниной смерти Варвара выплакивала своё новое непонятное горе в одной из комнат дома, где служила Лиза. Она привела её сюда, чтобы согреть и пожалеть рвущееся её сердце.
Молодой Святополк-Мирский ворвался в комнату неожиданно и, казалось, совершенно не удивился присутствию Вари.
– Где мой пистолет? – Весело закричал он. «Пьяный», – безразлично подумала Варвара.
Кажется, он нашёл пистолет и ушёл, а потом вернулся снова, Варвара не заметила. Только молодой генерал вдруг посмотрел строго на Варю и на Лизу и спросил:
– Что случилось? Я, Лиза, утешать не стану, ты скажи, если что надо.
– Платок бы, барин… – Протянула Лиза шутя.
– Я всерьёз, – ещё строже сказал он.
Кажется, Лиза сказала про смерть Вани.
– Умер? А она ему кто?
– Да никто, – пожала плечами Лиза. – Любит она его.
Барин вдруг сел на диван перед Варварой и попросил Лизу выйти.
– Я тебе приказывать не буду, но прошу, оставь нас, отнеси господам в гостиной что-нибудь выпить, а мы тут пока поговорим.
Лиза ушла, и Варя с удивлением подняла взгляд на генерала, внимательно смотревшего на неё. Он стал спрашивать, знает ли Варя, кем был Ваня, и что это не настоящее имя его. Зачем он спрашивает? – удивилась Варя. – Как будто это важно.
– Кто ты ему?
– Да никто, – повторила Варвара лизины слова. – Любила я его. – Варя вспомнила подаренное ей впервые сострадание и захотела отплатить за него добром.
– А он тебя?
Варя не поняла вопроса. Она попыталась объяснить по-другому:
– Жалел он нас очень.
– Это да… – Кивнул барин.
Разговор этот Варю удивлял, она не понимала, пьян барин или просто странный, развлекается или всерьёз говорит, но у неё не осталось сил ни бояться, ни отстраняться от господ, как она привыкла делать.
– А твои убеждения какие?
– Что? – Варя не понимала, о чём её спрашивают. Барин покачал головой.
– Хочешь, я тебя сейчас застрелю? – Он достал пистолет и направил его на Варю.
– Не хочу, барин.
– А если я тебя застрелю, что мне за это будет?
– Совесть тебя будет мучить, если она есть.
– А вообще что?
– Ничего.
– Правильно, ничего. И как, нормально это?
Удивительный разговор тёк дальше, и Варя устала удивляться:
– Странный ты, барин. Как с равной со мной говоришь.
– Почему же как?
– Так ведь не ровня мы, – Варя пояснила это, как поясняют детям очевидные вещи.
– Ох, работать с тобой ещё и работать… – С досадой протянул он самому себе.
– Почему ты вообще со мной разговариваешь?
– А что, я барин, делаю, что хочу. – Он усмехнулся, и Варя услышала в этом ответе странную ей иронию.
–У человека есть два пути: или он будет думать сам, или за него будет думать другой. Когда думаешь сам, никаких ответов нет, никто тебе не скажет, правильно ли думаешь. Если хочешь ответов, это тоже выбор, так тоже можно, тогда придёт тот, кто тебе скажет, что делать. Хочешь сама думать?
– Хочу. – Варя вспомнила Соню, Ваню, других рабочих. Ни с кем не по пути, - подумала она. Хочу свою правду увидеть.
Барин разговаривал с ней, задавал вопросы, когда Варя не могла ответить и молчала, он кричал: «Думай!». «Не кричи на меня», – думала Варя, но ничего не говорила.
«Нашему человеку думать, как писать, непривычно, учителя нужны», - вспомнила она слова, которые написала на стене камеры. «Но каждый червячок немного свободы ищет…»
– Если хочешь сама думать, вопросы задавай себе. Обо всём. Почему птица по небу летит, почему солнце встаёт, почему царь в Зимнем правит.
Почему царь в Зимнем правит, – повторила про себя Варя и поняла, что никогда не задумывалась о таких вещах.
Разговор кончился под утро поминками. Варвара выпила водки с Лизой и её странным барином на помин Ваниной души и почувствовала, что что-то сдвинулось у неё внутри и жить по-старому она не сможет, никак не сумеет больше. Как жить по-другому, Варя не знала, и предчувствовала большие муки, но разве в старой жизни их было меньше?
Прощаясь с Лизой, Варя сказала ей:
– Рождество сегодня.
– Да? А я думала, Пасха, – улыбнулась Лиза.


Продолжение тут.

Comments

( 4 comments — Leave a comment )
freexee
Aug. 14th, 2015 09:57 am (UTC)
Страстная Неделя.
antiphoton
Aug. 17th, 2015 11:01 am (UTC)
Спасибо.
nel_lj
Aug. 17th, 2015 11:10 am (UTC)
Ты у меня прям главный внесценический герой поэмы, даже неловко, но спасибо тебе большое.
antiphoton
Aug. 17th, 2015 11:13 am (UTC)
Спасибо тебе за игру, и за все, что пишешь после.
( 4 comments — Leave a comment )